Александр Георгиевич Харитонов

МОЯ РЕАЛЬНОСТЬ

Александр Харитонов
художник
персональный сайт

Работы Александра Харитонова представлены в собраниях частных коллекционеров России, Венгрии, Германии, Израиля, Испании, Италии, Мальты, Польши, США, Франции, Чехии, Швеции, а также Музея современного русского искусства в Джерси-Сити (США) и в Фонде коллекции королевы Испании Софии.

         Английский   Русский

      Ковчег

      Оракул

      Утрачено но не забыто

      Столпы Хроноса

      Превращение

      Воспоминание об Иерусалиме

      Холмы Иерусалима

      Вавилон

      Одинокий корсар

      Вифлеем

      Красное сафари

      Сон с ирисами

      Миротворный полдень

      Противостояние

      Эльф

      Город розовых скал

Все в мире неизменный связует строй...

      Вполне успешный и востребованный как архитектор, Харитонов вначале 90-х неожиданно для многих меняет вектор своего творческого приложения, решив всецело отдаться своей давней и неутолимой страсти—живописи, чей не утихающий жар вот уже многие годы волновал душу. В 1993 году в Доме художника на Кузнецком состоялась его первая персональная выставка. И сразу — признание и успех.

      Как-то в разговоре о современном искусстве из уст одного весьма уважаемого мной искусствоведа мне довелось услышать: «Кого сегодня можно удивить красотой живописного пятна или точностью рисунка? Современное искусство прежде всего концептуально. Важна идея. Жест художника».

      Вполне возможно. Но вся проблема в том, что на многих современных выставках вписывающегося в мейнстрим искусства очень мало... искусства. Концептуальные идеи так и остаются своего рода игрой для посвященных, совершенно не затрагивая зрителей. Правда, имеет место, и в последнее время все чаще, искусство коммерческое, говоря иначе, «искусство подачи», достаточно спорное по своим идейным и художественным признакам, поскольку такое искусство — всего лишь реквизит для наших интерьеров. И остается лишь сожалеть, что постепенно сходит на нет представление об искусстве как о «грезе», «незавершенной красоте». И в этом плане приятной неожиданностью оказывается встреча с художником, чье творчество, при всей его содержательности и концептуальности, завораживает и своей эстетической, а точнее поэтической красотой.

      Красота живописной поверхности холста — это то первое, что прежде всего обращает на себя внимание, когда впервые видишь полотна Александра Харитонова. Живопись во всем великолепии феерического свечения красок обрушивается на нас, не давая пройти мимо бросив скучающий взгляд.

      Первое впечатление — абстракция. Очень красивая и гармоничная по своему колористическому решению. О такой еще говорят — лирическая или экспрессивная. Сначала взгляд объемлет все полотно целиком, а потом начинает блуждать все дальше и дальше, уходя вглубь. И из, казалось бы, случайного нагромождения мазков и линий рождается образ, который уже в следующую минуту рассыпается, а пятна образуют уже новое соединение — новый образ. Бесконечная череда превращений. И живопись дышит, пульсирует. А ты словно вовлечен в поток сознания, едва успевая фиксировать все новые и новые образы. Лепесток цветка становится крылом бабочки, крыло бабочки, тонкое и хрупкое, тает в своей прозрачности, оставляя память о себе во вновь возникшем лепестке.

      Пышный букет полуфантастических цветов-существ... Художник использует чистые, незамутненные цвета. И даже земля («Превращение», «Южная идиллия») расцвечена тончайшими градациями чистого цвета — словно красные, желтые, белые глины. Первобытный художник именно из земли взял первые краски. И земля у Александра Харитонова, разложившись подобно солнечному спектру на составляющие, проросла цветами. Земля одарила их красотой, и они возвращают ей эту красоту, расцвечивая ярким ковром. Но в то же время эти букеты подобны взрывам. Это ощущение в значительной степени возникает не только в результате композиционной и цветовой оркестровки, но и в результате меняющегося характера мазка — нежного, прозрачного напериферии холста, где мягкие переходы и вплавления красок рождают радужную феерию; но постепенно, по мере продвижения к энергетическому центру, прикосновения кисти становятся все более энергичными — многоцветье искрится и переливается, подобно россыпи драгоценных камней. Место взрыва, первопричина, начало начал, как напоминание о том легендарном Большом Взрыве, после которого началась жизнь. Бесконечно расширяющаяся Вселенная.

      Это первозданный Хаос, таящий в себе Космос. Это неисчерпаемый кладезь возможностей, форм, когда малейшее изменение рождает новый силуэт. Стремительность, движение в стихийном водовороте абстракции и вдруг пауза — затерявшийся в густой растительности город или поселение — то ли реальность, то ли мираж. Города-призраки. «Воспоминание об Иерусалиме». Это не сам город, а его образ, его генетическая память: в какой-то момент холст начинает напоминать кусок потертого древнего пергамента, хранящего следы старого письма. Но у художника это письмо писано архитектурными фантазиями — древние постройки, проступающие сквозь феерию красочных мазков, складывающихся в букеты изысканных цветов. Арабески тонких сухих травинок и веточек словно паутиной времени покрывают то, что уже кануло в Лету. Но видения просвечивают сквозь эту сеть, разрывают пелену забвения, обретая вечность. Так символически, при помощи живописных средств, настоящее время переплетено с прошедшим, будто они присутствуют в одном моменте. Царство идей и материальный мир сосуществуют.

      Утонченное филигранное письмо в прорисовках архитектурных фантазий соединяется с сочной экспрессивной живописью: странная гармония, построенная на конфликте. Тончайшие переходы цветов — и тут же их столкновение. Будоражащее красное, буйство зеленого, бездонная глубина синего и царственное сияние желтого, сверкающего как золото оклада икон — «Я видел солнцем загорались дали». Жар и холод, нежность и агрессия, сиюминутное и вечное. Стихия и упорядоченность. Чувство и разум. Все это сплавлено в нерасторжимом единстве противоположностей.

      В «Противостоянии» — зима и лето, жизнь и смерть. Куст пышным букетом нездешних цветов прорвал покров небытия, взорвал белое безмолвие. Все, чего коснулись огненные языки его лепестков наполнилось жизнью, закружилось в водовороте и устремилось в высь, наполнив торжественное молчание космоса многоголосьем... И закружился хоровод превращений. То ли цветы, то ли птицы, то ли нарядные эльфы; то ли былинка превратилась в дерево... Из пятен сложилась голова какого-то животного, из под лепестка выглянул глаз. А может, это только игра воображения, подобно тому как в случайной конфигурации кофейного осадка вдруг рассмотришь будущую судьбу?

      В этом хрупком калейдоскопе случайностей можно усматривать хрупкость всего того, что нас окружает, и того, что есть мы сами — хрупкость чувств, хрупкость Мира, тайна которого никогда не будет разгадана ни эмпирически, ни путем логических умозаключений. В полотнах Харитонова нет плоти (даже там, где краска положена густо), здесь только дух. Только мысль, только чувство, рождающее образ, столь же хрупкий и призрачный, как и само чувство. Непрекращающееся угадывание, загадка без отгадки... И знание пути.

      «Адам» — первозданная красота земли. Еще нет смерти. Еще не пришло в мир Зло. Еще не пролилась первая кровь. Еще не совершен грех. Начало начал жизни человеческой. Божий промысел.

      Но вот началась «Дикая охота». Внезапность и беспощадность, неотвратимость гибели и надежда на спасение. Взорванный покой. Только клочья летят, но клочья — это уцелевшие птицы. Или — Битва цветов и птиц? Растрепанный куст белых цветов, и словно в испуге разлетающиеся птицы. Так кто на кого охотится? Словно какое-то безумие охватило всех, нарушив согласие.

      Так во многих работах Харитонова — при всей гармоничности колористических сочетаний, нет покоя, как нет покоя мятущемуся человеческому духу.

      «Рождение Пророка». Внезапная вспышка света, озарившая все вокруг. Пророк — это свет, заставляющий узреть все, что стыдливо утаивается...

      «Одинокий корсар» — неутомимый странник, незнающий покоя. Вечно гонимый вперед своей мечтой. О чем эта мечта? Уж не об «Острове Посейдона» ли? Сказочный Китеж, чудо-остров, мечта, к которой непреодолимо несет память через все катаклизмы. А где-то над далеким Вифлеемом уже восходит звезда — «Вифлеем». Взгляд, угадывая дорожку (ступени подъема) устремляется вверх. Рождество и предчувствие трагедии. Звезда, родившаяся в Вифлееме затерялась средь холмов Иерусалима («Холмы Иерусалима»). Иерусалим — город-человек. Город, увенчанный нимбом.

      В 1911 году Василий Кандинский написал свой знаменитый философско-теоретический труд «О духовном в искусстве».

      Как же сказать об этом духовном? Как выразить его? Чаще всего это происходит через абстракцию, через освобождение от всего того, что может напоминать о нашей земной жизни, через освобождение от малейших намеков на реальность. Но абстракция Харитонова — это не абстрагирование от реальности. Это иная реальность, художественные принципы которой соотносятся с положением известной теории вчувствования. Реальность мыслей, снов, фантазий. Тонкая материя души. Путешествие духа в глубины памяти. Это та тончайшая реальность душевных откликов и порывов, которая невыразима в слове.

«Пречеловеченье вместить в слова нельзя...» — разве только в музыку или в прикосновение кисти к холсту.

      Абстракция? Да. Но в живописи Александра Харитонова «умирает» авангардистская «утопия» вечных поисков новизны, но сохраняется пластическое наследие авангарда, не исчерпавшее своих выразительных возможностей. Экспрессионизм? Да. Потому что это страстный неравнодушный разговор художника. Это его боль, его страдание, его радость. Это чувства, выплеснутые на холст, бьющиеся в ритме линий, порой образующих паутину, через которую продирается страсть. Но это по-мирискуснически утонченный и изысканный экспрессионизм. В архитектурных фантазиях угадываются также и реминисценции пейзажей XVII—XVIII веков. Но в этих пейзажах нет той камерности. Ибо слишком много космоса. Круг ассоциаций расширяется за счет усиленного внимания к художественному наследию, к несущему следы времени культурному прошлому. Эта неоднозначность придает произведениям художника объемность и сложность артикуляции.

      У Александра Харитонова творчество обретает корни не только в историко-художественных, но также и в общечеловеческих напластованиях, образующих культурную территорию, на которой живет художник. Такие его работы, как «Солнце скифов» — это скорее символы культуры, ее многослойности, выразители судьбы культурных ценностей в современном мире.

Лия Адашевская.